Новогодняя легенда
города на Цне

Говорят, в старом городе на Цне однажды чуть не наступил год, которого никто не встретил.

Не потому, что люди забыли купить подарки.

И не потому, что на площади не поставили ёлку.

Ёлка стояла.

Самая высокая, какую только удалось привезти из леса.

На ветках висели деревянные лошадки, золотые орехи и бумажные звёзды.

Только городские часы остановились.

И вместе с ними случилось кое-что похуже.

Люди начали забывать, кого ждут.

Но обо всём по порядку.

В те времена город называли просто Т.

Он стоял на высоком берегу Цны.

Зимой река покрывалась льдом, крыши становились белыми, а на торговой площади целыми днями звенели колокольчики.

По улицам ездили сани.

Возле пекарни пахло горячим хлебом.

На окнах купеческих домов лежали пушистые снежные шапки.

А над старым парком белели стены дворца.

Однажды, в последний день уходящего года, девятилетняя Эля проснулась от необычного звука.

Кто-то стучал в окно.

Тук.

Тук-тук.

Она села в постели.

За окном никого не было.

Только на стекле вырос морозный узор.

Сначала веточка.

Потом маленькая звезда.

А потом три золотые точки.

Эля прижала ладонь к стеклу.

Точки тут же исчезли.

— Бабушка! У нас окно волшебное!

Из кухни донёсся голос:

— У нас окно холодное. Одевайся.

Эля слезла с кровати.

Бабушку звали Дарья.

Она умела испечь пирог из того, что другие люди назвали бы пустым шкафом.

Но ещё лучше бабушка умела слушать.

Эля могла рассказывать ей обо всём.

О следах на снегу.

О кошке, которая три раза за утро умывалась одной лапой.

О том, что вчера на крыше булочной стояла птица с золотым хвостом.

— Может, воробей, — говорила бабушка.

— У воробьёв не бывает золотых хвостов.

— Значит, необычный воробей.

Сегодня на столе лежала морковка.

Большая.

Рыжая.

С тонким смешным хвостиком.

Эля взяла её и повертела в руках.

— Откуда она?

— Из погреба. Последняя осталась.

— А почему такая яркая?

— На нашем огороде выросла. Летом много солнца было.

— Значит, она помнит лето?

Бабушка подумала.

— Может, и помнит. Кто их, морковок, знает.

Эля понюхала морковку.

Пахло землёй.

И немного яблоками.

— Давай оставим её до праздника.

— Для пирога и берегла, — сказала бабушка. — На первое января.

Эля положила морковку на подоконник.

— Пусть посмотрит на снег. Наверняка никогда не видела.

За дверью скрипнула калитка.

Почтальон Федот принёс письма.

Обычно он здоровался так громко, что слышала вся улица.

Сегодня только кивнул.

— Федот, — позвала Дарья, — чай будете?

Он остановился.

Хотел что-то сказать.

Но не смог вспомнить слово.

Посмотрел на чашку.

На печь.

На бабушку.

И ушёл.

— Странный какой, — сказала Эля.

Бабушка выглянула на улицу.

— Ветер, что ли, голос унёс?

На площади тем временем происходили удивительные вещи.

Торговец пряниками забыл, кому обещал праздничный заказ.

Сапожник не мог вспомнить имя соседа.

Кучер приехал к собственному дому и трижды проехал мимо ворот.

Он узнавал улицу.

Но не узнавал, куда хотел попасть.

Никто особенно не испугался.

Все были заняты подготовкой к Новому году.

Человек легко мирится со странностью, когда спешит.

К вечеру Эля выбежала лепить снеговика.

Снег был мягкий.

Первый шар получился большой.

Второй — поменьше.

Третий едва помещался в рукавицах.

Эля поставила один на другой.

Снеговик чуть покосился.

— Стой ровно, — сказала она.

Снеговик послушно не ответил.

Она вставила ему два уголька вместо глаз.

Нашла ведёрко.

Повязала свой старый красный шарф.

Вместо рук воткнула две веточки яблони.

Отошла.

Посмотрела.

— Чего-то не хватает.

Она обошла снеговика кругом.

— Ты будто не знаешь, куда смотреть.

Из кухни пахло тестом.

Эля вспомнила морковку.

Через минуту она уже стояла перед бабушкой.

— Можно я возьму её?

— Которую?

— Последнюю.

— Для чего?

— Снеговику нужен нос.

Дарья посмотрела на внучку.

— А нам пирог?

Эля опустила голову.

— Пирог тоже нужен.

— Вот и я думаю.

Они помолчали.

Бабушка подошла к подоконнику.

Взяла морковку.

И положила Эле в ладони.

— Забирай.

— А пирог?

— Сделаем с яблоками.

— Но ты же берегла её с осени.

— Берегла, — согласилась бабушка. — Не зря, значит.

Эля крепко обняла её.

Потом выбежала во двор.

Снеговик ждал возле яблони.

— Вот, — сказала Эля. — Это из нашей земли. В ней всё лето спрятано.

И осторожно вставила морковку ему в лицо.

Нос получился длинный.

Немного кривой.

И совершенно замечательный.

Эля рассмеялась.

В тот же миг над рекой вспыхнули три золотые искры.

Одна упала на снег.

Вторая коснулась морковки.

Третья исчезла под ведёрком.

Снеговик чихнул.

— Апчхи!

Эля села прямо в сугроб.

Снеговик потрогал нос веточкой.

— Это у меня что?

— Морковка, — прошептала Эля.

— А зачем?

— Нюхать.

Снеговик принюхался.

— Пахнет печкой.

— Где?

— В вашем доме.

Он повернул голову.

— А там пахнет хлебом.

— Это булочная.

Снеговик поднял нос к ветру.

Его глаза округлились, хотя угольки вообще-то не умели округляться.

— А ещё я чувствую кое-что странное.

— Что?

— Там, где часовня и старая башня, пахнет ожиданием.

Эля не знала, как пахнет ожидание.

Но спрашивать не успела.

Из-за забора раздался низкий голос:

— Кто тут чихает так, что слышно на другом берегу?

У калитки стоял огромный Серый Волк.

У него была густая зимняя шерсть.

На передней лапе лежал белый снег.

Эля застыла.

— Не бойся, — сказал Волк. — Я сегодня завтракал.

— Ты разговариваешь!

— Ты тоже. Пока это никому не мешало.

— А ты кто?

— Тихон.

— Волк?

— По наружности заметно.

На его спине сидел крошечный лохматый пчелёнок.

Пчелёнок держал в лапках снежинку.

— Ж-ж-ж!

— Это Шуня, — сказал Тихон. — Прошу не кормить его снежными хлопьями. Он уже пробовал.

Шуня обиженно зажужжал.

Снеговик почтительно снял ведёрко.

— А меня как зовут?

Эля задумалась.

— Снежик.

— Подходит, — сказал снеговик. — А нос у меня так и будет морковкой?

— Конечно.

— Хорошо. Он мне нравится.

Тихон перестал улыбаться.

— Эля, нам нужна твоя помощь.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Дороги многое слышат.

Волк посмотрел на старую часовую башню.

— Сегодня город может потерять завтрашний день.

— Как это?

— Скоро узнаешь. Только лучше бы не пришлось.

Он шагнул в сторону реки.

На снегу за ним остались большие серебряные следы.

— Идём.

— Куда?

— Туда, где хранят то, что люди не хотят забывать.

Эля оглянулась на окно.

Бабушка стояла за стеклом.

Она видела Волка.

Видела снеговика, который разговаривал.

И почему-то не удивлялась.

Только подняла руку.

— До ужина вернись!

— Обязательно!

Дарья открыла форточку.

— Эля! Не говори «обязательно», если не уверена. Просто постарайся.

Девочка кивнула.

И пошла за Волком.

Они дошли до берега Цны.

Здесь было тихо.

Слишком тихо.

Снег падал.

Но ни одна снежинка не шуршала о лёд.

Далеко на другом берегу светился золотой дом.

Он был выше самых больших деревьев.

Стены состояли из тысяч маленьких ячеек.

Между ними переливались тонкие мостики.

— Это Улей, — сказал Тихон.

— Пчелиный?

— Историй.

— Их там столько?

— Больше, чем снегу за твоим воротником.

Шуня поспешил проверить воротник Эли.

— Не надо! — засмеялась она.

Они перешли по узкой светящейся дорожке.

Эля даже не заметила, когда обычный лёд под ногами стал золотым.

Перед Ульем их ждали три Пчелы.

Первая сияла тёплым золотом.

— Я Злата, — сказала она. — Помню истории, которые однажды рассказали с любовью.

Вторая сверкнула, как огонёк.

— А я Искра. Иногда делаю невозможное возможным.

Третья протянула лапку.

В воздухе дрогнула золотая нить.

— Лада. Я вижу, кто с кем связан.

Эля посмотрела вокруг.

В каждой соте жило чьё-то воспоминание.

В одной женщина учила сына завязывать шнурки.

В другой мальчик нёс маме воду из колодца.

В третьей двое стариков встречали Новый год у маленького окна.

Но одна сота была белой.

Не золотой.

Не серой.

Совсем белой.

Словно её замело снегом.

— Что с ней? — спросила Эля.

Злата тихо ответила:

— Там должна родиться новая история.

— Какая?

— Та, которая поможет городу вспомнить, зачем люди собираются вместе.

— А почему она пустая?

— Потому что история ещё не случилась.

Эля не поняла.

— Как же тогда её можно забыть?

Злата взглянула на улицы за рекой.

— Иногда люди забывают доброе дело раньше, чем успевают его совершить.

Из белой соты поднялся снег.

Он закружился.

Сложился в высокий силуэт.

Без лица.

Без рук.

Только длинный плащ из метели.

— Белое Безмолвие, — сказал Тихон.

Эля прижалась к Снежику.

Снеговик выставил перед собой веточку.

— Не подходи. У меня очень острый… — он посмотрел на неё, — сучок.

Шуня спрятался в ведёрке.

Белая фигура ничего не ответила.

Но Эля услышала голос у себя в голове.

«Потом».

Потом ещё один.

«Завтра».

И третий.

«Как-нибудь обязательно».

Голоса становились тише.

Люди произносили эти слова и забывали, кому обещали прийти.

А Белое Безмолвие собирало забытые обещания.

— Оно украло их? — спросила Эля.

— Не совсем, — сказала Лада. — Их оставили сами люди.

— Но ведь можно вернуть!

— Можно, — ответила Злата. — Если кто-нибудь вспомнит, кому они были нужны.

Сота треснула.

Внутри появился циферблат.

Стрелки показывали без одной минуты двенадцать.

— Когда городские часы замрут окончательно, — сказала Искра, — дороги перестанут узнавать дома.

— И Новый год не придёт?

— Придёт, — сказал Тихон. — Только жители его не услышат. А потом могут забыть, как встречать Рождество седьмого января.

— Рождество?

— Да. Оно наступит позже, как и должно. Но если никто не вспомнит дорогу друг к другу, праздник окажется пустым.

Эля посмотрела на белую соту.

— Что мне делать?

Злата покачала головой.

— Этого даже мы не знаем.

— Но вы же волшебные!

— Волшебные, — согласилась Искра. — Только добро за человека сделать нельзя.

Снежик поднял нос.

— Я знаю, куда идти.

— Куда? — спросил Тихон.

— Туда, где ожидание пахнет сильнее всего.

И указал морковкой на башню городских часов.
В город они вернулись уже в сумерках.

На площади зажигали фонари.

Сугробы лежали у лавок выше подоконников.

Рядом с ёлкой торговала пряниками тётушка Марфа.

Обычно она громко выкрикивала:

— Пряники! Медовые! С корицей!

Теперь стояла молча.

На прилавке лежали целые горы пряников.

Но покупателей почти не было.

— Здравствуйте! — сказала Эля.

Марфа вздрогнула.

— Здравствуй, девочка. Ты за пряником?

— Нет. Хотя…

— Эля, — строго сказал Тихон.

— Я помню! Мы спасаем Новый год.

Марфа ничего не заметила.

Она смотрела поверх их голов.

— Я ведь кому-то обещала принести пряники. Целую корзину.

— Кому?

— Не могу вспомнить.

Снежик приблизился к прилавку.

Принюхался.

— Корицей пахнет здесь. А за теми домами пахнет человеком, который приготовил чай и ждёт.

Тихон поднял уши.

— Показывай.

Марфа схватила корзину.

— А пряники?

— Берите с собой, — предложила Эля.

Они пошли по узкой улице.

Снеговик шёл впереди.

Ведёрко сползало ему на глаза.

Шуня время от времени поправлял его.

До маленького домика дошли быстро.

На калитке висела табличка.

Буквы с неё осыпались снегом.

Осталась только одна:

«А».

Эля постучала.

Дверь открыла старушка в сером платке.

— Марфа? — удивилась она.

Торговка посмотрела на корзину.

Потом на старушку.

— Анна Никитична!

Имя будто само прыгнуло ей на язык.

— Я же обещала прийти сегодня! Мы ведь каждый Новый год пьём чай вместе!

Анна Никитична улыбнулась.

— Я уже решила, ты забыла.

— Чуть не забыла.

Марфа шагнула в дом.

Вынула пряники.

И на улице вдруг раздался звон.

Не громкий.

Словно кто-то тронул маленький колокольчик.

В окне загорелся жёлтый свет.

На табличке снова появилось имя хозяйки.

Снежик радостно чихнул.

— Кажется, мы что-то нашли!

Из золотого огонька вылетела крошечная искра.

Она села ему на нос.

Морковка засветилась.

— Вот и первый звук, — сказал Тихон.

— Первый из скольких?

— Не знаю.

— Ты часто говоришь «не знаю».

— Я Волк, Эля. Не справочная контора.

Шуня захихикал своим тонким жужжанием.

Они пошли дальше.

Снежик снова поднял нос.

— Теперь пахнет тревогой.

— А она какая? — спросила Эля.

— Как подгоревшие сухари. Только холоднее.

В переулке возле кузницы остановились сани.

Лошадь переступала с ноги на ногу.

Молодой кучер пытался распутать поводья.

Рядом стоял мальчик в большой меховой шапке.

— Мы уже здесь были! — говорил мальчик.

— Не может быть, — отвечал кучер. — Эта улица ведёт к мосту.

Он тронул лошадь.

Сани поехали.

Свернули за угол.

И через минуту появились с другой стороны того же переулка.

Мальчик заплакал.

— Я домой хочу.

Тихон шагнул навстречу.

Кучер перекрестился.

— Волк!

— Наблюдательный день, — буркнул Тихон. — Куда едете?

— На Заречную улицу.

— А кого там ждут?

Кучер открыл рот.

Задумался.

— Меня…

Слова не шли.

— Как тебя зовут? — спросила Эля мальчика.

— Петя.

— А кого ты ждёшь дома?

— Маму. Она обещала повесить на ёлку мою деревянную лошадку.

— Вот и хорошо. Помнишь дорогу?

— Конечно. До старого колодца, потом направо.

Тихон посмотрел на снежный вихрь.

— А дальше?

Петя нахмурился.

— Не помню.

Снежик потянулся носом к его шапке.

— От тебя пахнет сосновыми иголками. И молоком.

— Мама готовит молоко с мёдом, — сказал мальчик.

— Тогда я знаю, где ваша улица.

Снеговик побежал вперёд.

Не очень быстро.

У него были короткие снежные ноги.

Но решимости хватило бы на целую лошадь.

Они миновали колодец.

Свернули к реке.

Прошли мимо старой мельницы.

Ветер попытался сбить их с дороги.

Сначала слева.

Потом справа.

А после вдруг закружил вокруг саней белыми кольцами.

— Назад, — прошептала метель.

Снежик остановился.

Его нос побледнел.

— Не хочу назад.

— Никто не ждёт, — прошелестело вокруг.

Петя крепче прижал к груди шапку.

— Мама ждёт!

И крикнул так громко, что у лошади дёрнулись уши.

— МАМА!

Где-то впереди ответил женский голос:

— Петя!

Снег расступился.

Появились ворота.

На них висел венок из еловых веток.

Мальчик бросился в дом.

Женщина выбежала навстречу.

Обняла его.

Потом кучера.

Потом почему-то Элю.

— Спасибо!

— Это Снежик нашёл дорогу, — сказала девочка.

Женщина посмотрела на снеговика.

— Какой у тебя замечательный нос!

— Он не просто замечательный, — важно ответил Снежик. — Он очень нужный.

Женщина моргнула.

Посмотрела ещё раз.

Снеговик стоял совершенно неподвижно.

— Мне показалось?

— Под Новый год многое кажется, — сказала Эля.

Она не хотела пугать хороших людей.

Над дверью вспыхнул второй золотой огонёк.

Ветер ослаб.

Тихон глубоко вдохнул.

— Дорога вернулась.

Но Снежик неожиданно опустил голову.

— Что случилось? — спросила Эля.

— Нос устал.

Морковка уже не была ярко-оранжевой.

На ней выступил иней.

— Ты простудился?

— Не знаю. Снеговики вообще могут простудиться?

Шуня подлетел к морковке.

Потрогал лапкой.

И отдёрнул её.

— Ж-ж-ж!

— Это не простуда, — сказал Тихон. — Ты отдаёшь людям сохранённое в морковке тепло.

— Но у меня его совсем немного!

— Поэтому придётся беречь.

Снежик посмотрел на дом, где мама обнимала Петю.

— А можно я не буду?

— Что не будешь?

— Беречь. Если кому-то понадобится.

Волк ничего не ответил.

Только осторожно коснулся снежной головы носом.

До башни оставалось пройти половину города.

С площади донёсся глухой удар.

Все остановились.

Раз.

И тишина.

— Полночь? — испугалась Эля.

— Нет, — сказал Тихон. — Часы пытаются вспомнить, как им звонить.

Из-за домов поднялось Белое Безмолвие.

Оно стало выше башни.

Его снежный плащ накрыл улицу.

Фонари погасли один за другим.

В окнах люди замерли.

Кто-то держал чашку.

Кто-то застёгивал пальто.

Кто-то уже протянул руку, чтобы постучать к соседям.

Но никто не решался сделать следующий шаг.

— Слишком поздно, — прошелестела метель.

Эля сжала варежки.

— Для чего поздно?

— Для «прости».

— Для «приходи».

— Для «я тебя жду».

Снежик поднял нос.

— Это неправда.

— Почему? — спросил холодный голос.

Снеговик задумался.

— Потому что мы только что успели.

Белое Безмолвие приблизилось.

Над снеговиком повисла огромная тень.

— Ты из снега. Стань снова снегом.

Ветер ударил в Снежика.

Ведёрко улетело.

Красный шарф потянуло за собой.

Снежик покатился к сугробу.

Эля бросилась вслед.

Схватила шарф.

Ухватила веточку.

И вытащила его обратно на дорогу.

— Он мой друг!

Снеговик дрожал.

Угольки в его глазах потускнели.

— Эля, — прошептал он, — зачем ты меня спасла?

— А ты зачем Петю спас?

Снежик подумал.

— Потому что его ждали.

— Вот и я тебя жду.

Морковка снова чуть потеплела.

Белая тень отступила.

Но ещё не исчезла.

Волк поднял Снежику ведёрко.

Вытряхнул из него снег.

— Оставим разговоры. Времени мало.

— А что, время тоже можно потерять? — спросил Снежик.

— Сегодня, кажется, да.

Они свернули в старый парк.

Там рос огромный Дуб.

Ствол был шире трёх распахнутых дверей.

Ветви держали снег, будто белые крыши.

Под Дубом стояла скамейка.

На ней лежала раскрытая книга.

А на ветке сидел большой полосатый кот.

В круглых золотых очках.

В тёмно-красном одеянии.

— Наконец, — сказал кот.

Эля подняла голову.

— Вы нас ждали?

— С первого снежного хлопья.

— Вы кто?

— Асей. А ты опоздала.

— Куда?

— На встречу с человеком, который знает, почему остановились часы.

Кот спрыгнул на скамейку.

Открыл книгу.

Страницы были совершенно белыми.

Эля разочарованно вздохнула.

— В ней ничего нет.

— Это смотря кто читает.

Асей прижал лапу к коре Дуба.

По стволу пробежала золотая искра.

На страницах появилось изображение.

Молодой человек держал на плечах маленькую девочку.

Они стояли возле часов.

Девочка смеялась.

— Папа, а когда Новый год придёт, ты его узнаешь?

— Конечно.

— Как?

— По звону. Я сделаю так, чтобы весь город услышал.

Картинка дрогнула.

Человек стал старше.

Девочка выросла.

Уехала за реку.

Писала письма.

Он отвечал.

Потом однажды они поссорились.

О чём — Дуб не показал.

И перестали писать друг другу.

В книге появилась последняя картинка.

Тот же человек сидел один перед часами.

— Это Игнат Степанович! — узнала Эля. — Он смотритель башни.

Асей кивнул.

— И самый одинокий человек сегодня в городе.

— А его дочь?

— Жива. И помнит отца.

— Почему же не приходит?

— Потому что тоже ждёт первого шага от другого.

Эля посмотрела на белые страницы.

— Значит, нам нужно привести её?

— Может быть.

— Вы же всё знаете!

— Мудрость, девочка, не в том, чтобы знать ответ. А в том, чтобы не лишить другого человека возможности его найти.

Снежик задумался.

— А я могу узнать, где она?

Он принюхался.

Пахло смолой.

Холодным камнем.

Снегом.

И ещё чем-то.

Таким тихим, что он едва различал.

— Письмом, — сказал снеговик.

— Письма не пахнут, — заметила Эля.

— Это письмо пахнет. Его очень давно хотели написать.

Асей медленно закрыл книгу.

— Тогда слушайте Дуб.

Ветви зашумели.

Хотя ветер внезапно стих.

— В ночь перед Новым годом, — прошептали листья, — одно письмо отправилось искать дорогу. Но Белое Безмолвие спрятало его там, где люди перестали спрашивать друг друга: «Как ты?»

— Где это? — спросила Эля.

Кот поправил очки.

— Если бы знал, я бы давно нашёл.

Тихон фыркнул.

— И это всё?

— Нет, — сказал Асей. — Запомните главное. Не пытайтесь победить тишину криком. Вспомните того, кто ждёт ответа.

Снежик поднял голову.

— Кажется, я знаю.

И пошёл в сторону старой почты.
Почта стояла за торговыми рядами.

Низкий каменный дом.

Зелёная дверь.

Два высоких окна.

Над входом качалась табличка.

Когда-то на ней было написано «Почта».

Теперь остались только две буквы.

«П» и «а».

Остальные лежали на снегу, будто замёрзшие бабочки.

Федот сидел у стола.

Перед ним стоял самовар.

Рядом лежали письма.

Очень много писем.

— Здравствуйте, — сказала Эля.

Почтальон поднял голову.

— Я вас знаю?

— Сегодня утром вы были у нас.

— У кого «у нас»?

Эля хотела назвать свой дом.

Но вдруг с ужасом поняла, что не помнит номер.

Помнила калитку.

Яблоню.

Бабушкины руки в муке.

Но номер дома исчез.

Тихон заметил её испуг.

— Это Безмолвие. Оно уже добралось до названий.

Эля закрыла глаза.

«Дом с красной калиткой».

Она произнесла это вслух.

— Там меня ждёт бабушка Дарья.

И номер вспыхнул у неё в памяти.

— Пять!

На табличке почты появилась третья буква.

Федот схватился за голову.

— Батюшки. Я ведь с утра разношу письма, а домой ни одного не донёс!

— Почему?

— Думал, успею завтра. Завтра наверняка успею.

Он посмотрел на окно.

— А завтра всё никак не наступает.

Снежик вытянул нос.

Морковка дрогнула.

— Здесь ждут ответа.

Он подошёл к самой нижней полке.

Потом к старому сундуку.

Потом вдруг ткнулся носом в щель под дверью.

Там застрял конверт.

Белый.

Немного помятый.

На нём было написано:

«Игнату Степановичу. Часовая башня».

Эля подняла его.

Федот ахнул.

— Это письмо мне дали ещё позавчера!

— Кто?

— Женщина в сером платке. С мальчиком. Сказала: если отец получит письмо, он поймёт, где их встретить.

— Куда она поехала?

— Через мост, к старым воротам. Там у неё должны быть сани.

— И вы забыли доставить?

Федот опустил глаза.

— Я думал… к вечеру. А потом…

Он не договорил.

Белое Безмолвие прижалось к окну.

На стекле выступили слова:

«Потом».

«Потом».

«Потом».

Эля открыла дверь.

— Федот, помогите нам!

— Чем?

— У вас ведь есть фонарь?

— Есть.

— И длинная верёвка?

— Для мешков с письмами.

— Берите. Поедем к мосту.

Федот взглянул на Тихона.

Потом на Снежика.

— Мне сейчас кажется, будто снеговик дышит.

— Он ещё и разговаривает, — ответил Волк.

Почтальон помолчал.

— Тогда лучше поторопиться. Мерзнуть тут уже некогда.

Они вышли на улицу.

Эля спрятала письмо за пазуху.

Федот зажёг фонарь.

И в ту минуту первая из потерянных букв поднялась со снега.

Прилетела к табличке.

Следом вторая.

Скоро над дверью снова было написано:

«Почта».

Тихон довольно кивнул.

— Вернулось одно название.

— Осталось вернуть целый город, — сказала Эля.

— Работа небольшая, — заметил Волк. — На один вечер.

Шуня радостно жужжал.

Он, кажется, воспринимал происходящее как прогулку.

У моста было темно.

Там, где обычно стоял фонарь, висел только крюк.

Лёд на Цне тихо потрескивал.

Ветер мёл снег вдоль берега.

Не поперёк.

И не вверх.

Именно вдоль.

Словно кто-то заметал следы.

Тихон принюхался.

— Здесь были сани.

— Давно? — спросила Эля.

— Не знаю. Следы словно стерли ладонью.

Снежик сделал шаг к мосту.

Потом другой.

Морковный нос светился совсем слабо.

— Я чувствую их.

— Кого?

— Женщину и мальчика. Они рядом.

Из темноты донёсся тихий стук.

Тук.

Тук.

Тук.

Снеговик ускорил шаг.

Внизу, возле старой опоры, стояли полузанесённые сани.

Лошадь выбилась из сил.

Под меховым пологом сидела женщина.

Рядом с ней прижимался мальчик.

Мальчик бил двумя деревянными палочками друг о друга.

Тук.

Тук.

Тук.

— Помогите! — закричала Эля.

Федот спустил верёвку.

Тихон уцепился зубами за край полога.

Эля встала на колени у откоса.

— Держитесь!

Женщина подняла голову.

— Вы кто?

— Мы из города.

— А город где?

Эля оглянулась.

За её спиной не было ни огней, ни домов.

Даже мост исчез в белой тьме.

— Там, — сказала она и показала рукой.

Но сама не была уверена.

Снежик осторожно спустился вниз.

Его короткие ноги утопали в снегу.

— Я найду дорогу.

Женщина посмотрела на него.

— Мне кажется, я слышу снеговика.

— Вам не кажется, — сказала Эля. — Его зовут Снежик.

Мальчик улыбнулся.

— А почему у него морковка?

— Чтобы чувствовать, где нас ждут.

Снежик принюхался.

Вдохнул.

Ещё раз.

— Там пахнет горячим чаем.

Он поднял голову в сторону города.

— И часами.

— Разве часы пахнут? — спросил мальчик.

— Эти пахнут. Старым деревом. Медом. И человеком, который давно хочет сказать «прости».

Женщина закрыла лицо ладонями.

Эля всё поняла.

— Вы дочь Игната Степановича?

— Надежда, — тихо ответила женщина.

— А это мой сын Митя.

Она посмотрела в темноту.

— Мы приехали на Новый год. Я написала отцу. Хотела, чтобы он знал: я больше не сержусь.

— Ваше письмо у меня! — вскрикнула Эля.

Она достала конверт.

Надежда взяла его.

Пальцы у неё дрожали.

— Так он не прочитал…

— Пока нет.

— И решил, что мы снова не приедем.

Эля присела рядом.

— А вы всё равно приехали.

— Да. Я подумала: сколько же ещё можно ждать, кто первый напишет?

Митя поднял палочки.

— А дедушка правда делает часы?

— Правда, — улыбнулась мать.

— Тогда пойдём скорее! Я ему подарю свои. Они деревянные, но тоже стучат.

Он постучал палочками.

Тук-тук.

Снежик оживился.

— Вот этот звук я искал!

— Какой?

— Когда кого-то зовут и надеются, что он услышит.

Тут Белое Безмолвие поднялось со дна оврага.

Оно было огромным.

Холодный плащ тянулся вдоль реки.

По льду побежали белые трещины.

Ветер заговорил голосом, от которого замирало дыхание:

— Никто не ждёт.

Надежда крепче прижала Митю.

— Ждёт, — возразила Эля. — Игнат Степанович ждёт.

— Он не помнит её голоса.

— Вспомнит.

— Он давно забыл, как просить прощения.

— Научится.

— Не успеет.

Снежик подошёл к белому плащу.

— А ты сама кого-нибудь ждёшь?

Белое Безмолвие замерло.

— Я? — прошептало оно.

— Да. У тебя есть дом?

Ветер на минуту стих.

Белая фигура наклонилась.

— Мне никто не открывает двери.

Снежик посмотрел на Элю.

Потом на Тихона.

— Значит, и тебе холодно.

— Я и есть холод.

— Это не одно и то же.

Снеговик снял свой красный шарф.

Попытался накинуть его на невидимые плечи.

Шарф пролетел сквозь снежный плащ.

Упал на лёд.

Белая фигура дрогнула.

Словно впервые увидела подарок.

Но вдруг раздался страшный свист.

Безмолвие взметнулось вверх.

— НЕТ!

Мост исчез за стеной снега.

Фонарь погас.

Федот выронил верёвку.

Шуня едва удержался на ведёрке.

Эля прижалась к саням.

— Снежик!

Его не было видно.

Только маленький оранжевый огонёк плавал посреди белой бури.

Морковка светилась.

Ярче.

Ещё ярче.

Снежик стоял на мосту.

Он больше не искал дорогу носом.

Он сам стал её огоньком.

— Идите за мной! — крикнул он.

Эля взяла Митю за руку.

Надежда держала полог саней.

Федот повёл лошадь.

Тихон шёл сзади.

Шуня летел впереди, чтобы не потерять снеговика.

Они шли долго.

Белая метель путала следы.

Дорога то появлялась, то исчезала.

Но оранжевый огонёк не пропадал.

Наконец впереди показалась башня.

Потом первые дома.

Потом ёлка на площади.

— Город! — закричал Митя.

И стукнул палочками.

Тук-тук!

Со всех сторон откликнулись голоса.

— Кто там?

— Помогите с санями!

— Несите фонари!

— Держите ворота!

Люди выбегали из домов.

Впервые за весь день они спрашивали друг друга, что случилось.

И ждали ответа.

Белое Безмолвие осталось у моста.

Но ветер ещё тянулся следом.

Эля обернулась.

Снежик стоял за её спиной.

Его морковный нос стал почти белым.

— Ты как? — спросила девочка.

— Нормально.

— Правда?

— Не совсем.

Он помолчал.

— Я больше ничего не чувствую.

— Совсем?

— Совсем. Даже ваш дом.

Эля осторожно коснулась носа.

Морковка была ледяной.

Тихон подошёл ближе.

— Ты отдал всё летнее тепло.

Снежик опустил веточки.

— Тогда зачем теперь мне нос?

Эля обняла его.

Впервые она почувствовала, какой он на самом деле холодный.

— Затем, что он твой.

— Но не работает.

— Я же не перестану любить тебя из-за этого.

Снежик подумал.

— Тогда, может, и правда не обязательно работать, чтобы быть нужным.

Эля вспомнила бабушкины слова.

И вдруг очень захотела домой.

Но на башне уже начинала кружиться белая снежная пыль.

Она поднималась всё выше.

Прямо к циферблату.

— Идём, — сказала девочка. — Ещё не всё закончено.
Дверь часовой башни была закрыта.

Федот постучал.

Никто не открыл.

Тихон толкнул её плечом.

Дверь даже не дрогнула.

— Здесь же живёт твой отец? — спросила Эля Надежду.

— Здесь его мастерская.

— Он должен быть наверху, — сказал Федот. — С утра не выходил.

В окне горела одна свеча.

Эля приложила ладони ко рту.

— Игнат Степанович!

Свет дрогнул.

Но никто не ответил.

— Дедушка! — крикнул Митя.

На этот раз свеча приблизилась к стеклу.

Появилось лицо старика.

Седые волосы.

Круглые очки.

Усталые глаза.

Он посмотрел на Надежду.

И замер.

Потом свеча исчезла.

Послышались шаги.

Заскрипел замок.

Дверь открылась.

Игнат Степанович вышел на порог.

В руках он держал маленькую шестерёнку.

— Надя?

Надежда не могла произнести ни слова.

Старик тоже молчал.

И Эля поняла, что Белое Безмолвие ещё стоит между ними.

Не на улице.

Где-то в самой середине этой встречи.

— Мы приехали, папа, — наконец сказала Надежда.

— Я вижу.

— Я написала тебе.

— Не получил.

— Я знаю.

Они снова замолчали.

Митя шагнул вперёд.

— А я внук.

Игнат Степанович посмотрел вниз.

Мальчик протянул две деревянные палочки.

— Меня зовут Митя. Мама говорит, ты делаешь часы.

Старик медленно присел.

— Делаю.

— А эти починишь?

Митя постучал палочками.

Тук-тук.

— Они ходят плохо. Только когда я сам стучу.

Игнат Степанович вдруг рассмеялся.

Очень тихо.

Потом громче.

— Такие часы не чинят, Митя. Их держат поближе к сердцу.

Он прижал мальчика к себе.

Надежда опустилась рядом.

Старик обнял и её.

— Прости меня, — сказал он.

— И ты меня, папа.

Не было ни грома.

Ни молнии.

Ни чудесного сияния.

Только три человека стояли на пороге.

А Эля почувствовала, как даже мороз стал чуть добрее.

Наверху в башне заскрипели шестерёнки.

Одна повернулась.

Потом вторая.

Но стрелки всё равно не двигались.

Тихон поднял голову.

— Нам пора.

Игнат Степанович встал.

— Часы замёрзли. Механизм цел, но маятник стоит.

— Можно его запустить? — спросила Эля.

— Если бы всё решалось одной железкой, я бы давно справился.

Он посмотрел на город.

— Я сегодня ни к кому не вышел. Всё ждал письма. И решил: раз никто не помнит обо мне, пусть и часы стоят.

— А они послушались, — сказал Тихон.

Старик удивлённо взглянул на говорящего Волка.

Но тут же снова посмотрел на дочь.

— Не должны были.

— Тогда исправляйте! — сказала Эля.

— Ты права.

Они поднялись по узкой лестнице.

Ступени скрипели.

Шуня летел впереди.

На каждой площадке он ставил себе снежинку на голову.

Снежинки таяли.

Пчелёнок сердился.

— Может, перестанешь? — спросил Тихон.

Шуня упрямо зажужжал.

Наверху находился большой круглый зал.

Через окна был виден весь город.

Белые крыши.

Река.

Ёлка на площади.

Старый парк.

И Белый дворец вдали.

Посреди зала стоял механизм часов.

Колёса были выше Эли.

Шестерёнки блестели холодным металлом.

Большой маятник висел неподвижно.

Стрелки показывали без одной минуты двенадцать.

— Сколько осталось до Нового года? — спросила девочка.

— Мы уже не знаем, — ответил Игнат Степанович. — Без звона никто не поймёт.

Тут в окне показалось Белое Безмолвие.

Оно поднялось до самого циферблата.

Рядом с ним стёкла покрылись инеем.

— Поздно, — прошептало оно.

— Нет! — сказал Митя.

Он начал стучать палочками.

Тук-тук.

Тук-тук.

Старик взялся за маятник.

Потянул.

Металл дрогнул.

И остановился.

— Нужно, чтобы звон услышал весь город, — сказал он.

— А колокол? — спросила Эля.

— Колокол на месте. Но у него словно пропал голос.

Она выглянула вниз.

На площади стояли люди.

Многие держали фонари.

Кто-то привёл сани.

Кто-то нёс корзину с пряниками.

Эля увидела Марфу.

Рядом с ней стояла Анна Никитична.

Чуть дальше — Петя с мамой.

Все, кому они сегодня помогли.

Эля открыла окно.

— Слышите меня?

Люди подняли головы.

— Слышим!

— Часы не могут зазвонить!

На площади зашептались.

— А что же делать?

Эля посмотрела на большой неподвижный маятник.

Потом на Митю.

Потом на Надежду и её отца.

И вдруг поняла.

— Если колокол молчит, будем звенеть сами!

— Чем? — закричал кто-то снизу.

— Всем, что найдёте!

Марфа первая достала из корзины маленький колокольчик.

Анна Никитична открыла дверь и вынесла медный поднос.

Петя принёс две ложки.

Федот схватил почтовый рожок.

Кто-то нашёл бубенцы с упряжки.

Кто-то ударил в крышку кастрюли.

Кто-то просто захлопал в ладоши.

Звуки были совсем разные.

Не стройные.

Не особенно красивые.

Зато настоящие.

С площади поднялся весёлый шум.

В окнах загорелся свет.

Открывались двери.

Люди выходили друг к другу.

Кто-то вспомнил, что обещал соседу дрова.

Кто-то позвал в гости одинокую тётушку.

Кто-то наконец сказал давно приготовленное «прости».

И каждый голос становился маленьким золотым огоньком.

Над крышами один за другим поднимались искры.

Они летели к реке.

К Золотому Улью.

Эля увидела это первой.

— Смотрите!

Вдалеке засияли соты.

Одна.

Десять.

Сотня.

Белая сота посреди них стала медленно золотеть.

Злата прикоснулась к ней.

Искра послала в неё свет.

Лада протянула нить от города к Улью.

Но последний угол соты оставался белым.

— Почему? — прошептала Эля.

Из окна потянуло ледяным ветром.

Белое Безмолвие показалось совсем рядом.

Оно стало ниже.

Почти человеческого роста.

— Я всё равно останусь, — прошептало оно.

— Уходи! — крикнул Митя.

— Я никуда не могу уйти. Я рождаюсь, когда люди молчат.

Снежик подошёл к окну.

Его морковка была белой от инея.

Он посмотрел на город.

Потом на снежный силуэт.

— Ты ведь тоже кому-то нужна.

— Кому?

— Тому, кто устал. Кто хочет послушать снег. Кто сидит рядом с другом и может просто помолчать.

Белое Безмолвие замерло.

— Но когда тишина прячет слова, которые надо сказать, она становится страшной, — добавил Снежик.

— Значит, мне нельзя быть?

— Можно. Только не прячь дороги домой.

Снежная фигура посмотрела вниз.

На площадь.

На фонари.

На людей, которые звали друг друга по именам.

Потом расправила свой белый плащ.

И вдруг стала прозрачной.

Метель рассыпалась на тысячи мягких снежинок.

Они падали тихо.

Но уже не гасили голоса.

Эля почувствовала на щеке одну снежинку.

Она была совсем обыкновенной.

И это почему-то обрадовало её больше всего.

Последний белый угол соты в Улье вспыхнул золотом.

Маятник дрогнул.

Раз.

Другой.

И закачался.

Игнат Степанович бросился к рычагу.

— Пошли!

Большие колёса повернулись.

Стрелки сдвинулись.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

На часах было ровно двенадцать.

Колокол ударил.

Раз.

Звук прошёл над площадью.

Над купеческими домами.

Над заснеженными садами.

Над рекой.

Второй удар.

Третий.

Четвёртый.

Люди на площади перестали стучать ложками.

Подняли головы.

Считали вместе.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

И тогда весь город закричал:

— С Новым годом!

Старый город на Цне словно проснулся.

Засияла ёлка.

В окнах вспыхнули свечи.

С колоколен отозвались маленькие колокола.

Над домами закружились золотые искры.

Шуня вылетел в окно и сделал три круга вокруг башни.

Потом ещё два.

Потом запутался в собственном шарфике.

Тихон осторожно стащил его за конец.

— Не забывай, ты пчела. Не снежная ракета.

Митя рассмеялся.

Надежда обняла отца.

Игнат Степанович смотрел на город и не мог наглядеться.

— Я столько лет заводил эти часы, — сказал он, — а сегодня они завели меня.

Эля улыбнулась.

И вдруг заметила, что Снежик исчез.

Она обернулась.

Его не было в зале.

Не было на лестнице.

На улице тоже.

— Снежик!

Тихон насторожился.

— Где он?

Они сбежали с башни.

На площади кружились снежинки.

Люди обнимались.

Слышались смех и песни.

Но нигде не было снеговика с морковным носом.

Эля побежала к мосту.

Потом к парку.

К старому Дубу.

— Снежик!

Она остановилась.

На снегу лежало ведёрко.

Рядом — её красный шарф.

А чуть дальше виднелись две веточки яблони.

Никакого снеговика.

Эля подняла шарф.

— Он исчез?

Асей сидел на нижней ветке Дуба.

— Снег иногда уходит туда, откуда пришёл.

— Но он же мой друг!

— Именно поэтому ты его найдёшь.

Эля посмотрела вокруг.

Белый снег.

Белые деревья.

Белая дорога.

— Как я узнаю, какой снег — мой?

Кот не ответил.

Вместо этого Дуб осторожно сбросил с ветки маленький сугроб.

Он упал рядом.

На земле показалась рыжая точка.

Морковка.

Эля бросилась к ней.

Разгребла снег руками.

Там лежали три снежных шара.

Один почти рассыпался.

Другой был скошен набок.

Третий едва держался.

Но угольки всё ещё смотрели на неё.

— Снежик!

— Я здесь, — едва слышно сказал он.

— Почему ты ушёл?

— Не хотел мешать.

— Кому?

— Людям. Они нашли друг друга. Значит, я больше не нужен.

Эля села рядом с ним в снег.

— Ты совсем ничего не понимаешь.

— Наверное.

— Если друг помог тебе однажды, он не становится ненужным, когда опасность прошла.

Снежик помолчал.

— Правда?

— Правда.

Она подняла ведёрко.

Вернула веточки.

Поправила морковку.

Повязала красный шарф.

Снова получился снеговик.

Немного кривой.

Но вполне хороший.

— Теперь пойдём домой, — сказала Эля.

— А как?

— Ногами.

— Они у меня не очень получились.

— Ничего. Я помогу.

Тихон подошёл к ним.

— А я знаю дорогу.

Шуня уселся на ведёрко.

— Ж-ж-ж!

— И ты тоже, — согласилась Эля.

Они пошли по заснеженной улице.

В этот раз Снежик не чувствовал ни запаха хлеба, ни тепла печи.

Но дорогу всё равно нашёл.

Ему помогали друзья.

У дома с красной калиткой горел свет.

Бабушка Дарья стояла на крыльце.

Она уже хотела идти искать внучку.

Но увидела Элю.

Потом Тихона.

Потом снеговика, который старательно переступал короткими ногами.

— Ну, наконец-то, — сказала бабушка.

— Прости, я задержалась.

— Вижу.

— Мы спасали Новый год.

— Тогда, конечно, дело уважительное.

Дарья обняла Элю.

Потом посмотрела на морковку.

— А нос как хорош!

— Это ты мне его дала.

— Значит, и я немножко помогла.

— Очень помогла!

Снежик поклонился.

— Спасибо за нос.

Бабушка даже не вздрогнула.

— Носи на здоровье, — сказала она.

Потом задумалась.

— Хотя со снеговиками про здоровье я, кажется, ничего не знаю.

Эля рассмеялась.

Над городом ещё звенели колокола.

Начался Новый год.
Но сказка на этом не закончилась.

Впереди оставалось ещё одно чудо.

Наступило первое января.

Потом второе.

Третье.

Четвёртое.

Белое Безмолвие больше не путало дороги.

Оно стало обычной зимней тишиной.

Той самой, в которой хорошо слышно, как потрескивают дрова в печи.

И как кто-то тихонько стучит в дверь.

В городе между тем произошло странное.

Возле каждого дома стали появляться снеговики.

Сначала один.

Потом три.

Потом целая снежная семья возле булочной.

У всех были разные шапки.

Разные глаза.

У одного вместо рук торчали метёлки.

У другого на голове красовался старый чайник.

Но на лицах у всех было одно и то же.

Морковные носы.

— Почему вы так делаете? — спросила Эля у детей.

Петя пожал плечами.

— Чтобы снеговики знали, где их ждут.

— Кто тебе сказал?

— Мама. А ей тётушка Марфа.

Митя, который стоял рядом, добавил:

— И чтобы помнили лето.

— А это кто придумал?

— Дедушка Игнат. Он говорит, в морковке хранится кусочек солнца.

Эля удивилась.

Никому из этих людей она ничего не объясняла.

Но каждый запомнил своё.

И рассказал другому.

Снежик стоял у её яблони.

Морковка больше не светилась.

Он редко шевелился при посторонних.

Зато по вечерам тихо спрашивал:

— Эля, сегодня кто-нибудь пришёл в гости?

— Приходил Федот.

— А ещё?

— Марфа с пряниками.

— А ещё?

— Митя с дедушкой.

Снежик довольно кивал.

— Значит, всё хорошо.

Пятого января выпал свежий снег.

Шестого звёзды стали такими яркими, что казалось, они висят на ветках.

А седьмого января пришло Рождество.

Настоящее.

С тихим утренним звоном.

С белыми крышами.

С запахом пирогов.

И с той особенной радостью, когда за праздничным столом оказывается больше людей, чем стульев.

В доме Игната Степановича было тесно.

Рядом с ним сидели Надежда и Митя.

Пришёл Федот.

Заглянула Марфа с корзиной пряников.

Анна Никитична принесла маленькую свечу.

Дарья испекла яблочный пирог.

А Эля привела Тихона.

Волк остановился у двери.

— Я здесь, пожалуй, подожду.

— Почему? — спросил Митя.

— У меня когти. Полы деревянные.

— Мы подстелим коврик!

— И ещё у меня хвост.

— Пусть будет!

Тихон вздохнул.

— Удивительное гостеприимство. Придётся остаться.

Шуня сразу нашёл миску с мёдом.

Эля успела отодвинуть её только наполовину.

Все засмеялись.

Снаружи возле окна стоял Снежик.

Ему было хорошо видно стол.

Эля время от времени подбегала и махала ему рукой.

Он отвечал веточкой.

Когда пришло время пить чай, Игнат Степанович посмотрел на Элю.

— Эля, — сказал он, — расскажи нам, откуда у твоего снеговика морковный нос.

Эля удивилась.

— Разве вы не знаете?

— Знаю, — улыбнулся старик. — Но хочу услышать, как это было на самом деле.

Девочка подошла к окну.

Увидела снеговика.

Его ведёрко.

Красный шарф.

Морковку.

И начала рассказывать.

О последней морковке из бабушкиного погреба.

О трёх золотых искрах.

О Сером Волке, который хранил дороги.

О пчелёнке, который пытался есть снежинки.

О Золотом Улье.

О людях, которые почти забыли друг друга.

И о том, как город снова услышал свои часы.

Сначала взрослые улыбались.

Потом перестали шевелиться.

А под конец всем показалось, что за окном тихо звенит маленький колокольчик.

Митя спросил:

— Значит, до той зимы у снеговиков не было морковных носов?

— В нашей истории — не было, — ответила Эля.

— А теперь будут всегда?

Девочка задумалась.

— Пока кто-нибудь помнит, зачем их придумали.

Игнат Степанович посмотрел на дочь.

Надежда улыбнулась ему.

И старик сказал:

— Тогда расскажем эту историю другим.

Так и сделали.

Федот рассказал её почтальонам.

Марфа — покупателям пряников.

Кучера увезли её по зимним дорогам.

Дети — во дворы и соседние города.

Кто-то запомнил, как снеговик спас людей на мосту.

Кто-то — как он вернул звук часам.

Кто-то — что морковка выросла на доброй земле у Цны.

А кто-то запомнил только самое простое:

если слепить снеговика и подарить ему морковный нос, он будто станет чуть ближе к людям.

Проходили годы.

Менялись дома.

Уходили зимы.

Появлялись новые улицы.

Город становился другим.

Но когда выпадал первый снег, дети снова лепили снеговиков.

И снова искали морковку.

Потому что однажды девочка Эля подарила снежному другу не просто нос.

Она подарила ему память о лете.

И дорогу к тем, кто ждёт.

Весной самый первый Снежик растаял.

Это произошло в тёплый солнечный день.

Эля пришла во двор и увидела возле яблони небольшую лужицу.

Рядом лежали ведёрко.

Шарф.

Две веточки.

И та самая морковка.

Девочка села на крыльцо.

Долго молчала.

Бабушка вышла к ней.

— Он ушёл? — спросила Дарья.

Эля кивнула.

— Наверное, больше не вернётся.

Бабушка присела рядом.

— А что ты собираешься делать зимой?

— Не знаю.

— Снеговика слепишь?

— Может быть.

— С морковным носом?

Эля посмотрела на морковку.

— Обязательно.

Вспомнила своё обещание вернуться домой к ужину.

И поправилась:

— То есть очень постараюсь.

Бабушка рассмеялась.

Потом принесла маленький бумажный пакетик.

Внутри лежали семена.

— Весной посеем.

— Морковь?

— Морковь.

— Много?

— Столько, чтобы хватило и на пироги, и на снеговиков.

Эля улыбнулась.

И впервые за весь день подняла голову.

Высоко над Цной летели три маленькие золотые искры.

Они спешили к Золотому Улью.

В самой светлой соте появился новый огонёк.

Злата осторожно коснулась его.

— Эта история останется?

Лада увидела, как от соты потянулись золотые нити.

К одному дому.

К другому.

К третьему.

А потом всё дальше, туда, где Золотой Улей уже не был виден.

— Пока её будут рассказывать, — сказала Лада.

Искра весело засверкала.

— А рассказывать будут!

На старом Дубе кот Асей поправил очки.

Тихон лёг под ветвями и закрыл глаза.

Шуня попытался спрятать в соте снежок до следующей зимы.

Злата сделала вид, что не заметила.

И только морковный нос на самом первом снеговике остался в памяти Улья удивительно ярким.

Не золотым.

Рыжим.

Как маленькое лето родной земли посреди зимы.

Говорят, с тех пор снеговикам и стали делать носы из морковки.

Но за долгие годы многие позабыли, с чего всё началось.

Но в городе на Цне рассказывают свою легенду.

О девочке Эле.

О снеговике Снежике.

И о новогодней ночи, когда один добрый подарок помог целому городу вспомнить дорогу домой.

Если однажды зимой вы увидите снеговика с морковным носом, не проходите мимо слишком быстро.

Может быть, он просто стоит у дома.

А может быть, прислушивается.

Не ждёт ли кто-нибудь вашего звонка.

Или вашего стука в дверь.

Ведь истории живут не только в книгах.

Иногда они стоят прямо под окном.

В старом ведёрке.

С красным шарфом.

И длинным рыжим носом.